И свежесть пола земляного, И запах дыма с деготьком — Привычны мне с тех пор, пожалуй, Как там, взойдя к отцу в обед, Мать на руках меня держала, Когда ей было двадцать лет… Я помню нашей наковальни В лесной тиши сиротский звон, Такой усталый и печальный По вечерам, как будто он Вещал вокруг о жизни трудной, О скудной выручкою дне В той, небогатой, многолюдной, Негромкой нашей стороне. Где меж болот, кустов и леса Терялись бойкие пути; Где мог бы все свое железо Мужик под мышкой унести; Где был заказчик — гость случайный, Что к кузнецу раз в десять лет Ходил, как к доктору, от крайней Нужды, когда уж мочи нет. И этот голос наковальни, Да скрип мехов, да шум огня С далекой той поры начальной В ушах не молкнет у меня. Не молкнет память жизни бедной, Обидной, горькой и глухой, Пускай исчезнувшей бесследно, С отцом ушедшей на покой. И пусть она не повторится, Но я с нее свой начал путь, Я и добром, как говорится, Ее обязан помянуть. За все ребячьи впечатленья, Что в зрелый век с собой принес; За эту кузницу под тенью Дымком обкуренных берез. На малой той частице света Была она для всех вокруг Тогдашним клубом, и газетой, И академией наук. И с топором отхожим плотник, И старый воин — грудь в крестах, И местный мученик — охотник С ружьишком ветхим на гвоздях;